Почему я думаю о маленьком старичке в это унылое воскресенье накануне весны?

Да, я думаю о нем, о его перепуганных глазах, жалких седых усах, совершенно белых щеках...

О нем, совсем одиноком и мертвом в этой машине...

Дом сто двадцать. Это здесь.

Я припарковываю мою машину на границе парка Монсо, пересекаю бульвар и подхожу к магазину, железный занавес которого опущен.

После короткого колебания захожу в дом... Комнатка консьержки, откуда, как и изо всех комнаток консьержек, идет запах еды.

Стучу в стекло. Толстая женщина поднимает голову, оторвавшись от большой кружки сладкого вина.

– ЧЕ вы хотите? – спрашивает она и переводит дыхание. Возможно, этот короткий вопрос станет ее самым большим физическим усилием за весь день.

– Где квартира месье Бальмена? Она поднимает на мою персону взгляд, тяжелый, как мокрое знамя.

– Он окочурился, – непочтительно говорит она.

– Знаю, но ведь он все-таки жил здесь?

Она прилипает толстой физиономией к кружке, потом поднимает ее, и я констатирую, что кружка пуста. Снимаю шляпу! Вот это глотки.

Она вздыхает с таким звуком, как будто из шины выходит воздух.

– Четвертый этаж, слева.

С ума сойти, каких усилий порой требуют некоторые невинные сведения.

– Спасибо! – говорю я. – Ваше здоровье...

Поднимаюсь по лестнице. Три этажа – это большой подъем! Останавливаюсь перед дверью слева и нажимаю на кнопку звонка.

Я действую наудачу, не зная, есть ли кто в квартире. Бальмен был холостяк и, возможно, жил совсем один.

Звук шагов доказывает мне обратное. Дверь открывается, и передо мной оказывается маленький педик с завитыми белокурыми волосами.

Ему, может быть, лет двадцать пять, может, чуть больше или меньше. Похож на туберкулезника... Он среднего роста, тонкий и хрупкий. На щеках следы пудры, разумеется, пудра голубого цвета; на губах следы помады. Но сегодня день траура, и он не наводил красоту. У него глаза газели, влажные и бесчеловечные, как у всех ему подобных... Тонкие руки дрожат.